Осеннее

Последних листьев жар...

 

А. А. Тарковский

 

Прожилками морщин иссеченный листок

И линия судьбы – от веточки к вершине,

И корешок связующий, и ныне

Он может оборвать живительный поток

 

Идущий от земли. Могучий ствол высок.

Под небом пасмурным и низким крона стынет.

И отойдя ко сну в назначенный ей срок,

Она безропотно декабрь и стужу примет.

 

Вороны резкий крик вскрывает горечь дня,

Терзает тишину ее товарок гомон...

И сыпется листва остатками огня,

 

Но рук уже не жжет. Мир скомкан и изломан.

И, умиранием встревожен и взволнован,

Вдруг обретает смысл небытия.

 


наверх страницы

Appassionato

Рассыпанные в небе жемчуга...

 

Кому дарил Лучяфер ожерелье

И кем залог любви отвергнут был?

Тобой?

А я? Я приняла бы?

Или своей рукой глаза-алмазы

Рассыпала?

Нанизывали их

На вены рук любимых,

Которые боялись прикоснуться...

 

Зрачка бездонность – глубина вселенной

 

Но будет день и в золотой ладье

Чертог покинет Ра и опалит

Лучами-молниями, взором огневым

И сердце и глаза.

Кровь запечет

Мне коркой на губах.

 

Нет! Не пылать полуденному солнцу!

Не расплескать любовной власти жаркой.

Лишь показав пурпурный край плаща,

Растаять в мираже хрустального восхода.

 

Ценю теперь одно лишь серебро,

Которое искуснейшим узором

Оправы

Примет в свое лоно мысль

И успокоит сердце и глаза,

Освободив от исступленья грез

И безрассудств...

 

А что потом?

Что дальше?

Бледнеть, и угасать, и отрекаться,

И мысль казнить безумием

И быть

В покорности, в неведеньи беспечном?

 

 

Бунтарской капли крови диких предков

Покоя и покорности не знавших,

Пусть даже выцветшей во времени столетий

Довольно будет чтобы не смириться,

Чтоб сделать вздох

Последний или первый...

 

Пусть плоть растоплена сомненьями и ленью,

Но мысль еще пульсирует.

Она

От-чаянья и до каких пределов?!

 


наверх страницы

Милый мальчик

                               А. Б-ну

 

Милый мальчик. Был он милый,

Стройный, крепкий, словом, ладный.

Я его не позабыла

В этот день смешной и сладкий.

 

Шелестя бумажной лентой

Он шутил и был беспечен,

Говорил мне комплименты и,

Казалось, будет вечен

 

Этот свет, и этот сумрак,

Алкоран его и звезды,

Но лиловою простудой

Обернулись эти грезы.

 

Что ж, все это мне не ново.

Только жаль, что хвост павлиний

Был украден злой вороной

Притаившейся в картине.

 


наверх страницы

Не романтического бреда

                               А. Б-ну

 

Не романтического бреда,

А крови сгусток.

Под брошенным небрежно пледом

Вдруг стало пусто.

 

Нет больше ведьминых гаданий

И заговоров.

Губам измученность рыданий,

Изгиб укоров.

 

Рук истязаемые нервы

При каждом взмахе,

Походка Евы, взгляды стервы

И губы Махи.

 

О, страсти на пороге храма...

Да вот беда-то –

Стыдит за пошленькую драму

Сама Эрато.

 


наверх страницы

Не спросила позволенья

                                       А. С-у.

 

Не спросила позволенья,

Я глаза целую Ваши.

Все тревоги и волненья

Все теперь, как лист опавший.

 

Не Офелия роняла

Листья – ветхую одежду,

То безумною рукою

Розмарин дала надежда.

 

Но не принят был подарок.

Страсти преданы забвенью.

Я глаза целую Ваши,

Не спросила позволенья...

 


наверх страницы

Кариатида

Села на корточки, ниже, к земле наклонилась,

Руки подняла поддерживать ношу свою.

Белая ткань по плечам и коленам струилась...

Замерла дева бесстрашно на самом краю.

 

Или, застыв  в полудреме своей безмятежной,

Каменный свод как венец золотой приняла.

Легкий наклон головы и все то, что дано неизбежно,

С царским величьем и вечным смиреньем взяла.

 


наверх страницы

Александру Иванову

Легко в бездарность камешки бросать

Стишками забавляясь как игрушками.

Попробуйте-ка лучше написать

Пародию на классика... На Пушкина.

 

Я слышу изумленный возглас Ваш –

«У классиков защитника не будет!»

А может быть сломался карандаш?

А может быть общественность осудит?

 

А может быть, а может быть, а мо...

На Пушкина? На гения? Как можно?!

Решится на такое не легко!.

А может на него-то Вам и сложно?

 

Но найдена спасительная нить.

(Всегда находит ищущий упрямо) –

Ведь на меня так просто сочинить

Пародию. А может... эпиграмму.

 


наверх страницы

Зима все куталась в меха

                                 Ю.К.

 

Зима все куталась в меха.

Весна в ручье лицо умыла

И приготовила чернила

И лист зеленый для стиха.

 

Дни февраля еще держались

Мороза цепкою рукой,

Хоть их и гнали на покой.

А уж поэты пробуждались.

 

Они писали о любви

Намеренно или случайно,

Бумаге поверяя тайны

И чувства нежные свои.

 

А вам, друзья, вот мой призыв!-

Как солнце отражают воды

Так на бумаге отразив

Души восторженной порыв

Опишем прелести природы.

 


наверх страницы

Пеметрическое

Пылали свечи. Плакал черный кот

Сам перейдя себе свою дорогу.

Напротив в доме был переучет

Товаров, залежавшихся у Бога.

 

Шершавил ветер. Рвались на клочки

Газеты, юбки, польта, занавески.

И были по местам и на крючки

Развешаны задушенные зверски.

 

Был год восьмой с Христова Рождества

Перед грядущим двухтысячелетьем

И тяготились мыслями родства

Упитанные выжигины дети.

На новолунье издан был мандат,

А к полнолунью он переиначен

И перекрашен полностью фасад

Могучей силой тридцати двух прачек.

 

Когда же рот какой-то мелюзги

Плеснет не в хор слова или зевоту,

Попробуют свежайшие мозги,

Деликатес имеющих работу.

 

И снова ветер. Пыльная волна

Сбивает с ног. И смерчебесподобно

Встает любвеобильная спина

И издает журчание утробно.

 

И снова год восьмой от рождества.

Торжественно хоронят фараона.

И опадает черная листва

На головы склоненные у трона.

 


наверх страницы

Только один день

Я появляюсь в тысяче дней пути.

Я принимаю тысячу имен.

Я постигаю значение тысячи событий.

 

Это мое созвездие.

 

Я теряю восход в поисках ночи.

Я забываю день своего рождения ради дня воскрешения.

Окрыляясь тайной, я сбрасываю предрассудки. Они уходят, унося слабости сердца.

Ба! Порываясь в высь, торопишься в никуда. И, спохватившись, начинаю стремительно прокладывать дорогу в ад.

 

Да Римини, возьми в союзницы

черноокую победительницу. Она

достаточно сурова, чтобы мстить.

 

А мне пусть остается желанная призрачность моря.

Я слышу его голос, я узнаю его.

Я утопаю в белопенье волн. Они смывают страхи и уносят отчаянье.

И в зове чаек, и в свежести моря – завороженность и бездонность.

И солнце выбелило камень над синей волной. И по белым ступеням я поднимаюсь к тебе. Ты неожиданно возникаешь – и, не успевая осознать, блаженством полнится тело.

И ниспадают чайки в шум волны и нежатся в бликах беспечности.

И только белая даль; в белом тумане – полоска земли. Так ли? Но пускай. Только сегодня. На вздохе этого дня, вкравшегося в мое созвездие. И тысячи событий блекнут и меняют значения.

Я молчу, недвижная.Я ухожу в миллионы имен и названий. Не ищите меня.

 

Я исчезаю вместе с выдумкой.

 


наверх страницы

Сезон золотой паутинки

...И тогда наступит пора золотой паутинки. Только не путайте с бабьим летом. Это совсем другое. Это безвременье. И не каждому случается узнать, постичь и прожить – только однажды – это удивление, вкравшееся между прошлым и будущим в то мгновение, когда настоящее становится посторонним, ненужным, ушедшим будто бы на окраину. И у каждого – разумеется из тех, кому повезет – своя данность этой золотой паутинки, но следует быть весьма осторожным, чтобы не порвать ее прежде чем появится крошечный узелок, а вслед за ним тонкий, блестящий, неуловимый след – сладко-горькое воспоминание о нагадавшейся вдруг удаче.

А бывает и так, что не успеешь и понять что это: золотая нить опутала пальцы и струится, струится... Только приглядишься – а она уже выскользнула из рук и затерялась, исчезла в никуда. Ни следа, ни воспоминаний. Как же так нерасторопны мы были! Но что проку в восклицаниях. Не вернуть. Все один лишь раз. Да и все чудное-чудесное – на один лишь раз. Не успел поймать, лизнуть сладкую оболочку, надкусить сочный плод – твоя грусть. Вернется, вновь встанет встык настоящее, забудется золотое безвременье, словно его и не было. И, оглядываясь в прошлое, не сощурятся глаза, грезя воспоминанием, и не сложатся в грустную и насмешливую улыбку губы. И не согреется ладонь о чашку золотистого чая, и качающийся блик будет лишь отражением электрической лампочки.

Разве можно так? Разве позволительно терять такие дары! Посмотри в сторону солнца, улыбнись томительно и подожди – появится, шепча и рассеянно, золотая вибрирующая паутинка сокровенных чувств и желаний, завяжется узелок на долгую память, на всю жизнь.

 

Счастье обнявшие.

 


наверх страницы

Прошлогодний репортаж

I

 

В Городе жил Художник. Он носил клетчатую рубаху и поблекшие синие джинсы. В руке у него был подрамник с холстом, выкрашенным в оранжевый цвет.

Художника часто видели в Городе. Утром он прогуливался у Высокой Горы, днем потягивал пиво в кабачке на улице Трех Зеленых Котят, поздно вечером попеременно оказывался то у «Старого Петра», то в гуще толпы на набережной, то с бумажным воротником на дискотеке. Впрочем, последнее могло быть и не верно. Но что уж наверняка, так это то, что в полуподвальной каморке, которую он называл «мой ателье» (всегда чуть понижая голос) его никто и никогда не видел.

Случалось, однако, кому-то застать в этом полуподвале особу женского пола. Но нельзя было сказать с уверенностью живет ли она там или только бывает. И вообще, об одной и той же особе идет речь или о разных. Ибо сомнительные описания всеми этими захожими лицами были на редкость бестолковы и не приводили слушателей к единому мнению. Что служило причиной такой невнимательности, трудно сказать. Возможно, неожиданность присутствия самой особы при полном отсутствии хозяина, возможно, чрезмерная захламленность помещения, рассеивающая внимание, а, возможно, и совершенно из ряда вон выходящие предметы вроде беспрестанно дребезжащего синего графина на стеклянном подносе или пыльное чучело кота. Все ли это вкупе или же что-то в отдельности, но только так отвлекало внимание докучливого гостя, что он и вспомнить-то толком не мог потом как, собственно, выглядела та особа, которая смутным видением лишь дополняла сложный интерьер.

Но даже и не это составляло особенность жизни Художника.

Вот, скажем, вполне очевидный факт – никто и никогда не видел его картин. И никто и никогда не видел его за работой.

Дворник  с улицы Независимости каждое утро встречаясь с Художником неизменно справлялся о его здоровье, а Художник, в свою очередь, желал дворнику хорошей погоды и искренне огорчался если тому выпадал ненастный и дождливый день.

Торговка семечками, женщина глупая и несдержаная, при упоминании о Художнике выражала крайнее возмущение и, хотя ничего дурного о нем сказать не могла, единственным весомым аргументом с ее стороны было полное нежелание Художника участвовать в разговоре с ней. Семечки он покупал в совершенном молчании, подавая на лодони монеты ровно столько, сколько требовалось за два стакана, потом молча ссыпал семечки в карманы брюк и уходил.

 Но самым странным было, пожалуй, то, что Художник не расставался с куском холста натянутым на подрамник и выкрашенным в оранжевый цвет.

Сам он был среднего роста, довольно плотного телосложения. Волосы светлые, коротко стрижены, выражение лица как бы и немного восторженое и беззаботное. Взгляд светлый, ясный. Вообще, лицо в меру открытое, располагающее. Назвать его одухотворенным, пожалуй, никто бы не решился, но сказали бы, что лицо это показывает человека безусловно талантливого и что талант этот наилучшим образом отражается в этих светлых глазах, в этом ясном и чистом взгляде.

Вот так Художник смотрел на этот Город, на его жителей, на улицы и площади, на синее небо и серые тучи, на реку, на баржу на реке, на рыбаков с удочками в руках, на купола соборов и на памятник великому полководцу, на голубя на голове у полководца, на девушку в голубом платье и на медяки в жестяной банке у нищего.

Он смотрел и сердце его наполнялось восторгом от увиденного. Он смотрел на площадь и видел маленького, суетливого поэта торгующего своими книжками и похожего издали на балаганного шута, дающего публике бесплатное представление. Он спускался узкими крутыми улочками на окраину Города и смотрел как облака, напитаные светом дня, обливают Собор серебристым маревом.

 

 

 

II

 

 

О последних трех месяцах жизни Художника собрано множество мелких и противоречивых сведений.

Например, история девушки, его подруги, однажды появившейся рядом с ним. Обрывки фраз, оброненых ею в самом начале расследования, составили настолько запутаную картину их отношений, что только вкупе с показаниями прочих свидетелей смогли внести некоторую долю ясности в события, равно как и на причастность девушки к этим событиям. Впрочем, степень ее непосредственного участия еще предстоит определить.

Начать стоит, пожалуй, именно с этой девушки. Появившись рядом с Художником, она привлекла внимание всех и сразу. Невысокая, но удивительно гармонично сложенная, она обращала на себя внимание едва уловимой грацией, сквозившей во всем ее облике. Ее манера двигаться, говорить, внезапно оборачиваться и смотреть долгим, изучающим взглядом составляли цельный и законченный образ, в то же время не поддающийся точному описанию.

Их неизменно стали видеть вдвоем. Гуляя, он одной рукой обнимал ее за талию, а в другой привычно держал холст. Они заглядывали в его излюбленные места – кафе и кабачки, – ели креветок и пили пиво, он всегда светлое, она – по настроению, а иногда просто грызла орешки. Они бродили по его привычным маршрутам, снова и снова разглядывая то, на что прежде смотрел он один. Он много говорил, а она, улыбаясь, слушала и вбирала аромат его искренности.

Единственный разговор, подробности которого она позже смогла повторить, был в самом начале их встреч и потому сохранил свежесть ее восприятия. Он делился своими впечатлениями о театре. И ее восхитили и его вкус, и понимание, и эмоциональность. Тогда же она подумала о том, что теперь они будут ходить в театр вдвоем и ощутила восторг сопереживания и потом, позже, когда надежды так и не оправдались – как и многие другие, – вкус то ли горечи, то ли досады и вдруг внутренне как-то вся потускнела.

Досужие обыватели склонны полагать, что именно это и было началом их размолвки. Но кто, собственно говоря, может настолько точно определить тот день и час, когда меркнет нетерпеливо ждущее сердце  и в него вкрадываются первые тени грозы. И разве не стоит присовокупить к этому, в общем не очень значительному эпизоду, все те достоверные факты, о которых стало известно впоследствии со слов тех, кто так или иначе был сопричастен их недолгому союзу.

Взять хотя бы то, что со всей очевидностью утверждает бармен из «Пьяной Монахини». По его словам, в тот «роковой» (он настаивает на этом слове) вечер Художник выпил значительно больше обычного («да, значительно больше»), в то время как его подруга почти ничего не пила. Нет, он не слышал о чем они говорили, столик был далеко, играла музыка. Но ту фразу он расслышал. Она было сказана слишком громко и резко. Бармен смакует паузу:

- По какому праву ты смеешь упрекать меня?

Удивленное молчание девушки, и вот она быстро встает и уходит, оставляя Художника одного.

Многозначительность эпизода, по мнению бармена, сильно дискредитируется тем, что на следующий день их опять видели вместе, словно не было ни ссоры, ни вообще вчерашнего дня.

 

 

 

III

 

 

После этого следует некоторая хронологическая путаница.

Одни утверждают, что все последующие события происходили после карнавала на набережной.  Другие убеждены, что несколько значительных разговоров между Художником и его подругой состоялись до этого. Что же касается того, что произошло непосредственно в день карнавала, то стоит, пожалуй, обратиться к его главным действующим лицам.

 

 

Агнесса, 27 лет, подруга Художника. Проходит по делу как свидетель.

- Мы договорились накануне, что он зайдет за мной в двенадцать. Я прождала два часа. Даже немного больше. Он не пришел. Он имел привычку опаздывать, но не на столько. Около половины третьего я ушла из дому искать его. Он был у Патрика. Это его лучший друг. Они пили вино и о чем-то говорили. Он даже не извинился. Просто сказал: «А-а, это ты... Знаешь, я сейчас занят, увидимся позже.» И все. «Где и когда?» – спросила я. «Вечером, после пяти. Я тебя найду». Я отправилась гулять в Город, просто чтобы скоротать время, потом решила вернуться домой. Он не появился ни в пять, ни позже. Знаете, в праздник сидеть дома ужасно глупо. Я решила пойти посмотреть карнавал. Я не знаю, хотела ли я встретить его. Может быть. Но встреча для меня действительно оказалась неожиданной. Я даже слегка растерялась. Их было много, шумная компания, человек шесть. Он стоял в обнимку с какой-то девицей, мне показалось ужасно вульгарной. Кажется, кто-то предложил мне присоединиться. Точно не помню. Помню только как он смотрел на меня своим ясным, чистым взглядом, тем самым, только в этот раз более дерзким, что ли.  И еще мне показалось, что он меня то ли не видит, то ли не понимает кто я и зачем здесь. Похоже, что он был очень пьян, но я никогда не могла понять насколько.

Вот так я стояла и думала, что надо уйти. Но очень хотелось что-то сделать или сказать. Выплеснуть горечь. И я сказала ему. По-испански. Я знала, что кроме него меня никто не поймет.

Что именно я ему сказала? А вам это знать ни к чему.

 

 

Патрик, 26 лет, близкий друг Художника. Род занятий неопределенный.

- Знаете, мы были немного пьяны. Сами понимаете, праздник. Дело святое, никому не возбраняется. Но все в меру, шеф, без этого, как его, фанатизма. Ну, немного шумели. Ну, девочки. А как же без девочек? Сами понимаете... И тут она. Такая вся чистая, строгая. Нет, я ничего не хочу сказать плохого, но просто поймите, все немного пьяны, а тут, так неожиданно... Ну, не вписалась. И она стоит и молчит и только смотрит на него. Тут я ей и говорю: «Расслабься, девочка», – и банку с пивом протягиваю. Она зло так глянула, дернула плечом и фью-и-ть.

Да, сказала ему что-то. На иностранном. Я не понял. Выпендриться хотела, что ли?

 

 

Рамина, 35 лет, секретарь. С Художником знакома около года.

- Однажды он заглянул ко мне, жутко пьяный. Сначала, когда они только познакомились, он держался, а потом вдруг его понесло пуще прежнего. Со мной он никогда не откровенничал. Да мы с ним и не для этого встречались. А в тот раз зашел, видимо, просто по дороге. Ну уж очень пьян был. И еще достает, просит компанию составить. В таком состоянии ему лучше не возражать. Я рюмки поставила, посидели немного. Тогда-то он и обмолвился: «Она вздумала учить меня. Она даже не потрудилась узнать...», – так и не закончил. Он часто не договаривал, полагая что и так все ясно... А может и не хотел чтобы его понимали. А вообще, он чертовски талантлив был.

 

 

 

IV

 

 

Его случайно нашли через несколько дней. Он лежал распростертый на каменных плитах набережной и голова его, с чуть задранным подбородком, покоилась на поверхности холста выкрашенного в оранжевый цвет.

 


наверх страницы


Осеннее  download PDF
Appassionato  download PDF
Милый мальчик  download PDF
Не романтического бреда  download PDF
Не спросила позволенья  download PDF
Кариатида  download PDF
Александру Иванову  download PDF
Зима все куталась в меха  download PDF
Пеметрическое  download PDF
Только один день  download PDF
Сезон золотой паутинки  download PDF
Прошлогодний репортаж  download PDF